Двойная жизнь.

 

Игорь. 35 лет. Два года он жил в банальном любовном треугольнике — с женой и любовницей. Разрывался: жену любил, как жену, любовницу — как любовницу. С женой было плохо с сексом. С любовницей — с человеческим теплом, и участием, и надежностью. И бросить не мог ни ту, ни другую. И жить так больше не мог. Отравился. Не получилось. Живет сейчас. Как? Врач научил жену некоторым интимным премудростям. Сексуальные эти подробности абсолютно неинтересны и враждебны ей, но она слушается врача: надо жить и ей, и Игорю. Счастья все равно нет. Но ведь жизнь — это и не счастье вовсе. Кто же тешит себя такими иллюзиями? Значит, люди кончают с собой, когда отчетливо осознают бесполезность страданий? И остаются жить, пока есть хоть крохотная надежда. Или хотя бы желание надеяться.
В отделении отравлений есть психиатр. Он обязан осмотреть каждого покушавшегося на самоубийство. И выяснить: а нормален ли он, этот человек?

 

Игорь. 35 лет. Два года он жил в банальном любовном треугольнике — с женой и любовницей. Разрывался: жену любил, как жену, любовницу — как любовницу. С женой было плохо с сексом. С любовницей — с человеческим теплом, и участием, и надежностью. И бросить не мог ни ту, ни другую. И жить так больше не мог. Отравился. Не получилось. Живет сейчас. Как? Врач научил жену некоторым интимным премудростям. Сексуальные эти подробности абсолютно неинтересны и враждебны ей, но она слушается врача: надо жить и ей, и Игорю. Счастья все равно нет. Но ведь жизнь — это и не счастье вовсе. Кто же тешит себя такими иллюзиями? Значит, люди кончают с собой, когда отчетливо осознают бесполезность страданий? И остаются жить, пока есть хоть крохотная надежда. Или хотя бы желание надеяться.

В отделении отравлений есть психиатр. Он обязан осмотреть каждого покушавшегося на самоубийство. И выяснить: а нормален ли он, этот человек?

Я имею право.

Я имею право,— говорит психиатр,— по закону, без согласия родственников, человека, который пытался наложить на себя руки, запихнуть в «психушку». Хотя, в общем-то, обычно самоубийцы — абсолютно нормальные люди. Когда я говорю о «психушке», они всегда возмущаются: «Вы мне угрожаете». Да не угрожаю я. Просто психиатрия считает: если человек не способен жить в этом мире, его надо лечить.
Вы считаете, наш мир настолько совершенен?
Думать о смысле жизни? Если вы все время будете думать о том, как сгибаете ногу при ходьбе, станете спотыкаться. Надо идти — и все. Надо жить — и все.

Я имею право,— говорит психиатр,— по закону, без согласия родственников, человека, который пытался наложить на себя руки, запихнуть в «психушку». Хотя, в общем-то, обычно самоубийцы — абсолютно нормальные люди. Когда я говорю о «психушке», они всегда возмущаются: «Вы мне угрожаете». Да не угрожаю я. Просто психиатрия считает: если человек не способен жить в этом мире, его надо лечить.

Вы считаете, наш мир настолько совершенен?

Думать о смысле жизни? Если вы все время будете думать о том, как сгибаете ногу при ходьбе, станете спотыкаться. Надо идти — и все. Надо жить — и все.

Религия.

Да, вот и во всех религиях есть запрет на самоубийство. Душа христианина, посмевшего отказаться от жизни, данной Богом, будет вечно скитаться неприкаянной по земле и никогда не обретет покоя. Душа буддиста переселится в иное тело, но будет обязана пройти тот, же путь испытаний. И если опять человек их не выдержит, так будет повторяться до бесконечности. Каждый должен нести свой крест, испить свою чашу  до  дна.   Ну  а  атеист?
А у него, как известно, вместо души — пар. Так что же, ему не страшно самоубийство? Но вот ведь наука тоже говорит: ненормально это. Правда, толком объяснить не может: почему? Почему надо жить? Только затем, чтобы не «запихнули» в «психушку»?

Да, вот и во всех религиях есть запрет на самоубийство. Душа христианина, посмевшего отказаться от жизни, данной Богом, будет вечно скитаться неприкаянной по земле и никогда не обретет покоя. Душа буддиста переселится в иное тело, но будет обязана пройти тот, же путь испытаний. И если опять человек их не выдержит, так будет повторяться до бесконечности. Каждый должен нести свой крест, испить свою чашу  до  дна.   Ну  а  атеист?

А у него, как известно, вместо души — пар. Так что же, ему не страшно самоубийство? Но вот ведь наука тоже говорит: ненормально это. Правда, толком объяснить не может: почему? Почему надо жить? Только затем, чтобы не «запихнули» в «психушку»?

Плохая жизнь.

Оксана. 21 год. 3 года — на панели. «Надо было как-то жить, есть, пить, одеваться». Потом встретила любовь. Настоящую. Но он оказался женат. И разводиться не собирался. Что делать? Выбор простой: опять в прежнюю жизнь или что? Отравилась. Откачали. Проблема выбора осталась. «Жалко, что не получилось. Еще раз травиться не решусь: страшно, хотя знаю теперь верный способ…»
Американцы вычислили: человек чаще всего влюбляется, когда стоит перед жестким, важным жизненным выбором, когда обстоятельства вынуждают его выбрать, наконец, какой-то конкретный вариант судьбы. А любовь… это как бы способ психологической защиты — что-то вроде «бегства в болезнь». Оправдание своего бездействия, отвлечение от реальных жизненных проблем. Но американцы очень деловые, как известно, они считают, что жизнь — это непременно действие, движение.

Оксана. 21 год. 3 года — на панели. «Надо было как-то жить, есть, пить, одеваться». Потом встретила любовь. Настоящую. Но он оказался женат. И разводиться не собирался. Что делать? Выбор простой: опять в прежнюю жизнь или что? Отравилась. Откачали. Проблема выбора осталась. «Жалко, что не получилось. Еще раз травиться не решусь: страшно, хотя знаю теперь верный способ…»

Американцы вычислили: человек чаще всего влюбляется, когда стоит перед жестким, важным жизненным выбором, когда обстоятельства вынуждают его выбрать, наконец, какой-то конкретный вариант судьбы. А любовь… это как бы способ психологической защиты — что-то вроде «бегства в болезнь». Оправдание своего бездействия, отвлечение от реальных жизненных проблем. Но американцы очень деловые, как известно, они считают, что жизнь — это непременно действие, движение.